19 сентября 2006
3553

Ирина Великанова: Я никогда не была в Мавзолее!

В прошлом году в "Московском собрании" был опубликован цикл интервью с депутатами Московской городской Думы под общим названием "Прогулки по Москве". Наши собеседники делились воспоминаниями о Москве своего детства, с удовольствием рассказывали о любимых уголках города - такого многоликого и разнообразного. Судя по откликам читателей, рубрика понравилась - значит, будем ее продолжать. Как известно, после декабрьских выборов в городском парламенте появились новые лица. Среди них - депутат от "Единой России", энергичная и обаятельная Ирина ВЕЛИКАНОВА.

С беседы с ней мы и начали очередную "Прогулку по Москве".

"Я не коренная москвичка. Чтобы было понятно, почему Москва стала мне по-настоящему родной, придется немножко рассказать о моей семье. Я родилась в Ленинградской области, в Тихвине, куда мой папа, будучи журналистом, приехал делать материал об одном из передовых совхозов. Папе тогда было уже 42 года. В Тихвине он познакомился с моей мамой - ей было 19. Папа в нее влюбился, и мама ответила взаимностью, хотя у них была огромная разница в возрасте: папина дочка от первого брака - ровесница моей мамы.

В результате папа остался в Тихвине, стал собкором газеты "Ленинградская правда" по Ленинградской области - он был в свое время достаточно известным журналистом и писателем. Когда я закончила школу, мы переехали в Ленинград, и довольно долго моя жизнь была связана именно с этим городом. А в Москву я попала в первый раз в 1973 году, когда училась во втором классе.

Папа родился в Москве, все его родственники жили в столице, и он привез меня с ними знакомить. Мы приехали в старый двухэтажный дом, куда самого папу когда-то привезли из роддома. Это район Смоленской площади, самый центр. Точный адрес - 3-й Николо-Щеповский переулок, дом No 4 (кстати, "Щеповский" - от слова "щепать": когда-то на этом месте жили ремесленники-столяры). Сейчас этого дома уже нет, остался только сквер, и улицу давно переименовали: теперь она называется "проезд Шломина" - был такой Митрофан Шломин, рабочий-революционер, которого расстреляли белогвардейцы.

Вот мое первое впечатление о Москве: мы выходим из метро "Смоленская", поворачиваем налево, немного проходим вдоль огромного сталинского дома (уже потом я узнала, что дом этот строили после войны пленные немцы, а проектировал его известный архитектор Жолтовский) и входим в арку, в сквер, в глубине которого стоит папин и еще два таких же небольших дома. После революции этот дом принадлежал какому-то нэпману: на первом этаже у него были красильные мастерские, а на втором жил он сам. А потом дом перешел в собственность властей, и там сделали коммунальные квартиры, в которых было множество жильцов, но не было ни горячей воды, ни ванны.

К тому времени, когда я приехала туда в первый раз, почти всех жильцов уже выселили: дом подлежал сносу. Осталась только семья родного брата моего отца. Они жили в нескольких комнатах огромной квартиры, которая находилась в полуразрушенном состоянии. В одной комнате обваливался потолок, и его подперли большими досками, за что комната получила название "колонный зал". В этом "колонном зале" не было ничего, кроме маленького телевизора, который жалко было выбрасывать. А еще в папином доме были такие низенькие окна - квартира располагалась на первом этаже - что можно было легко вылезать из них на улицу. Старый папин дом - одно из самых ярких впечатлений детства.

А вообще меня, провинциальную девочку из городка с 60 тысячами населения, Москва просто поразила. Я сразу же влюбилась в нее - такой размах, такая широта! Как только мы сошли на перрон, я почувствовала: здесь даже воздух пахнет по-другому Люди спешат, все пульсирует, жизнь кипит - такое есть только в Москве!

В первый же приезд я встречала в Москве Новый год. Я помню, как мы пошли на Калининский проспект - туда, где был знаменитый глобус. Почему-то в ту морозную новогоднюю ночь в Москве был салют. Он был хорошо виден за этим глобусом (тогда там еще не было нынешних высоких элитных домов), и мы в полном восторге кричали "Ура!".

Мне очень хотелось остаться в Москве подольше. Видимо, действительно, если чего-нибудь очень хочешь, то оно случается: после этой новогодней ночи я свалилась с ангиной, у меня была температура под сорок. Папе уже нужно было уезжать на работу, он отправился в Ленинград, а я осталась болеть в Москве и была безумно счастлива.

Мои первые приезды в Москву - это и роскошная ВДНХ, и "Детский мир", и Красная площадь. Я постоянно рисовала Кремль со звездочками, просила родителей, чтобы мне покупали конфеты с Кремлем на фантиках, это были мои любимые. А вот в Мавзолее - не удивляйтесь - я не была никогда. Хотя мой папа был коммунистом и даже во время перестройки не вышел из рядов КПСС, он сказал: "В Мавзолее тебе, деточка, делать нечего. Владимира Ильича надо бы похоронить". Мне было обидно, я согласна была одна в мороз отстоять огромную очередь. Но я знала, что раз папа говорит, то так и надо.

Отец всегда был для меня большим авторитетом, он был выдающийся, уникальный человек. Всем хорошим, что есть во мне, я обязана ему: я была поздним ребенком, и он вложил в меня всю нежность своей души, всю свою мудрость, он очень многому меня научил: и профессионально (вслед за ним я тоже стала журналистом), и человечески.

Папа и его родственники всегда поражали меня своей приверженностью к семейным традициям. Мне было восемь лет, когда я впервые увидела в Москве, какие бывают семейные встречи Нового года - с веселым застольем, с Дедом Морозом, с подарками. Я помню, мне подарили огромную коробку с немецкими блестящими шарами и шишечками. Шары разбились, а шишечки до сих пор живы - я над ними сейчас трясусь, даже на елку уже не вешаю. У Moeгo дяди - брата отца - до сих пор висят старинные часы, которые я тоже помню с детства. Я уже не говорю о семейных фотографиях, альбомах, письмах... Это вообще отличает коренных москвичей, старых интеллигентов: у них бережно хранятся семейные реликвии и чтятся традиции. Я расскажу о нескольких удивительных документах - из тех, которые хранятся в нашей семье.

Моя бабушка, которую, я, к сожалению, не знала - она умерла до моего рождения - в 1913 году закончила гимназию. В одном из наших семейных альбомов есть фотография девочки, бабушкиной подруги. На обороте написано: "Лена, ты любишь нашу гимназию? Я ее люблю больше дома своего, как что-то одухотворенное. Помнишь, как мы поступали в нее, занимались вместе, голубой ковер... Ведь ты не будешь вспоминать темные пятна, появлявшиеся иногда на нашей дружбе? Я, правда, может быть, эгоистка, но я знаю, что я не злая и в тяжелую минуту всегда смогу помочь от души. Оля. 3 июня 1913 года". Чувствуете, как просто физически ощущается здесь что-то нежное, светлое и, увы, навсегда утраченное?

А вот еще одна фотография: на ней - молодой офицер, который, вероятно, был влюблен в мою бабушку. Меня поразила надпись: "На память ко дню рождения безгранично милой и славной Лене, во имя которой я многим готов пожертвовать. В том море зла, глупости, сомнений и неизвестности одна вещь стоит жизни, несомненная и могучая, как смерть, - это любовь". И дата - 23 ноября 1917 года. Представляете, это написано в разгар революции! Жизнь продолжалась, люди любили друг друга...

В прошлом году, к 60-летию Победы, мой дядя передал мне бесценные документы: папины письма с фронта. Эти треугольнички приходили в тот самый дом в Николо-Щеповском переулке. В феврале 1942-го папа после контузии лежал в госпитале. Вот отрывок из его тогдашнего письма:

"Дорогая мама! Я уже провел несколько дней в госпитале. Самочувствие хорошее, несмотря на головную боль. Много читаю. Так, например, взялся вновь за "Войну и мир", которую читал много лет назад. Теперь, когда ты сам пережил фронт и войну, сходную описываемой в прошлом, читать совсем не так, как когда-то ребенком. Иные положения переживаешь так остро, как будто сам в них участвуешь.

Обстоятельства, при которых я был вторично ранен, я уже вкратце сообщал тебе в предыдущей открытке. Это было страшное побоище, страшное и героическое. Мне пришлось наблюдать наступление нашей пехоты на бугорке, с которого я корректировал огонь батареи. Рвались снаряды, визжали осколки и пули, стучали пулеметы, а наши все шли и шли вперед во весь рост, густой стеной, многие падали, на их места становились товарищи...

Теперь я спокоен. Немцам крепко дали по шее под Москвой. После госпиталя поеду по назначению в Свердловск, оттуда на фронт, очень хотелось бы под Москву. Мамочка, я знаю, что тебе живется несладко, все разъехались, а ты одна в беспрерывном напряжении и тревоге. Думаю об этом. Я разлучен с тобой и с друзьями. За все это я мщу немцам. Моя профессия артиллериста прекрасно способствует этому. И за все унижения моей страны, за все лишения моих близких я буду мстить, пока рука держит револьвер, пока глаза видят проклятые пасти врагов. Не унывай, не падай духом, армия крепнет, наши люди растут.

Помнишь меня несколько лет назад - слабого, колеблющегося мальчишку? Вот тебе пример: полтора года фронта закалили меня, сделали неузнаваемым. Плюнь в лицо тем, кто не верит, сомневается и хнычет. Скажи им, что на фронте в сотни раз тяжелее, но фронтовики не хнычут, они идут вперед и побеждают. Передай привет тем, кого я знаю, кто не уехал из Москвы. Мамочка, я так горжусь тобой, что в дни наступления фашистов ты осталась в родной Москве, и я с гордостью говорю: моя мать - в Москве".

Это пишет двадцатидвухлетний юноша. Какое же это было замечательное поколение! И папина любовь к родному городу просто не могла мне не передаться.

Следующие мои приезды в Москву были связаны с Кутузовским проспектом, куда переехала папина родня после того, как снесли дом в Николо-Щеповском. Они жили теперь как раз напротив дома Брежнева, мне очень хотелось увидеть, как Брежнев выходит из подъезда. Я даже дежурила у окна, но генсека так ни разу и не увидела. Помню еще, что на Кутузовском все ужасно грохотало.

А окончательно в Москву я переехала уже в совершенно взрослом возрасте, в 28 лет. Просто вышла замуж. Мой будущий муж приехал в Ленинград в командировку, он работал в прокуратуре, а я была репортером в "Ленинградской правде" - в той же газете, где когда-то работал мой папа. Прокуратура проверяла, как на практике действует закон о печати - в частности, как журналисты работают с письмами. Так мы и познакомились. Через некоторое время поженились, а в 1991 году я переехала в Москву.

Москвичи помнят, что это были тяжелые времена: очереди, кучи мусора на улицах, какая-то тоскливая неопределенность во всем. Мы поселились в Кузьминках, я начала работать собкором "Ленинградской правды" в Москве, мне необходимо было завязывать связи, контакты, а хотелось просто забиться в угол и не выходить из дома. Помню, что в это время я как-то побывала на своей любимой ВДНХ, от которой из детства у меня оставалось ощущение чего-то сияющего и грандиозного. Особенно я любила главный фонтан, с цветком внутри. Так вот, когда я попала туда в начале 90-х, мне показалось, что этот каменный цветок померк и поблек. По своей журналистской привычке я придумала образ: "Видимо, цветы вянут, даже если они каменные". Для меня особенно разительны и радостны были перемены, когда мэром столицы стал Юрий Лужков. Сумрачное представление от Москвы стало преображаться.

А сейчас я живу в Кунцеве - в тех местах, где когда-то была "ближняя дача" Сталина. Мы поселились там потому, что рядом живет семья дяди, брата моего дорогого отца, которого уже нет на свете. Мне очень хотелось быть поближе к ним. Поскольку в Москве огромные расстояния, я понимала, что если я буду жить где-нибудь в другом конце города, то придется не видеться годами. А я их обожаю. Когда мне бывает тяжело, я прихожу туда, и мы слушаем Окуджаву, рассматриваем старые фотографии, устраиваем настоящие московские посиделки, и можно даже выпить рюмочку, не боясь сесть за руль, потому что до дома можно дойти и пешком. Сегодня я чувствую себя стопроцентной москвичкой. Вообще-то питерцы, как известно, к Москве относятся с прохладцей, но я в этом смысле, наверное, исключение. Пережив короткое охлаждение к столице в начале 1990-х, я снова потом полюбила этот город всем сердцем. У своих питерских друзей я обычно спрашиваю: "Ну, как там у вас?" Потому что "у нас" - это в Москве. Может быть, это гены?

В одну из поездок в Питер меня попросили передать пакет какому-то человеку, ученому. Я позвонила ему, сойдя на вокзале с "Красной стрелы" часов в 9 утра, и сказала, что приехала из Москвы, сейчас привезу ему материалы. В Москве, как известно, в это время жизнь уже бьет ключом. Дело было зимой, в Петербурге достаточно поздно светает. В общем, в ответ я услышала: "Это у вас в Москве уже день, а мы еще спим". И тогда я поняла, что я, наверно, уже настоящая москвичка.

А теперь я не просто москвичка, а депутат Московской городской Думы. Может быть, это пафосно звучит, но я действительно ощущаю, что это большая честь и огромная ответственность. Знаете, когда я давала депутатскую присягу о том, что обещаю честно служить городу и москвичам, у меня даже голос дрожал - настолько это было торжественно и волнующе. Мой дядя сказал мне, что, возможно, мое депутатство - логичное продолжение той огромной любви к Москве, которую я испытала с первого приезда.

По линии партии мне было поручено возглавлять в Думе молодежное направление. Сейчас вместе с коллегами я работаю над проектом закона о создании при МГД Молодежной палаты: мы хотим привлечь молодежь к участию в Общественно-политической жизни столицы, к управлению городом, к принятию ответственных решений. Я уверена, что у нас появятся (и уже появились!) "молодые львы", для которых смысл жизни - не только ходить на дискотеки и зарабатывать деньги, для которых слово "Москва" - это не пустой звук. Вместе с ними мы будем стараться сделать мой любимый город еще краше.

Галина Лоевская
Московская правда, 19 сентября 2006 г.
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован